«Ну и сынок ваш,
Анна Абрамовна… Были, были на моем веку разные ребята, но такого проказника и
егозу, как ваш Колюшка, я еще не привидывала*. Сегодня он опять насмешил. Вдруг выскакивает
из-за парты, подходит ко мне и говорит: «Анна Алексеевна, дайте я покажу, как
ходит наш сторож – дядя Иван». И тут же, не дав мне сказать и слова, вышел на
середину класса, покачиваясь и поглаживая бородку, прошелся до стены и обратно.
Ну, конечно, все ученики засмеялись, не могла удержаться и я. А он, проказник,
сел за парту, как ни в чем не бывало».
Этот разговор
сельской учительницы Анны Алексеевны Чижовой с нашей матерью запечатлелся в
моей памяти, как самое раннее воспоминание о детских школьных годах моего
старшего брата Николая. Этот маленький эпизод из школьной жизни брата очень
характерен для его поведения в детстве.
Брат Николай рос
очень сообразительным, наблюдательным, подвижным, общительным мальчиком.
Неусидчивость в его характере, как я помню, не позволяла выработать хорошего
почерка, поэтому его школьные тетради выглядели небрежными. Но читал он очень
выразительно и с ранних детских лет имел наклонность к передаче прочитанного в
ролях, любил копировать поведение своих товарищей и старших. Поэтому на
школьных утренниках (они, правда, устраивались редко) брат Коля играл первую
скрипку во всех представлениях. Да и в обыденной школьной жизни был зачинщиком
во всех играх и проказах, нередко смешных.
Артистическая
наклонность мальчика сказалась потом в его юношеские годы. Когда он приезжал из
Калуги домой на каникулы, то собирал местную молодежь и ставил в школе
спектакли. Помню, в 1912 г. им был поставлен «Унтер Пришибеев» Чехова.
На молодежных
сельских вечерах брат отличался как хороший плясун и танцор. Нельзя было на
таких вечерах не любоваться на его стройные, изящные движения, несмотря на его
бедноватую одежду. Из танцев он особенно любил польку. Еще в юношестве Николай
был и хорошим запевалой. Соберет, бывало, вокруг себя товарищей и нас, младших
братьев, и запевает. Начинал обыкновенно с песни «Славное море – священный
Байкал», которую он очень любил. Часто брат пел с нами старую военную, теперь
малоизвестную песню. Помню из этой песни куплет:
Завтра рано, на рассвете,
К нам товарищи придут
И над нами всей семьею
Вечну память пропоют…
Во время каникул
брат не забывал и книгу. У нас на селе тогда, конечно, не было библиотеки. И
вот, как я помню, Николай пришел из Калуги пешком, тридцать пять километров тащил
на себе тяжелую ношу. Это была художественная литература, наши книжки: Пушкин,
Лермонтов, Гоголь, Горький, Чехов и др. Эти книги он раздавал товарищам по селу
и нам читал. Нередко можно было наблюдать такую картину: возле своего домка, в
палисаднике, среди акаций, мы – младшие братья (а нас было пятеро) – сидим
вокруг брата и слушаем его чтение. До сих пор не могу забыть, какой глубокий
отпечаток в моей детской душе остался от чтения сказки Пушкина «О мертвой
царевне и семи богатырях». Мне тогда было восемь лет, но я уже мог чувствовать,
какое наслаждение дает книга. Иногда Николай рассказывал нам о виденных им в
Калуге спектаклях, которые часто посещал. Припоминаю, он подробно рассказывал
нам содержание пьесы Горького «На дне». Особо понравившиеся места он передавал
чувством, интонацией и жестами, копируя артиста.
Одним из любимых юношеских
развлечений брата была рыбная ловля. Чаще всего сидел он с удочкой на берегу
Березуйки (так называется наша речка), на мельнице, на быстрине от мельничного
колеса. Здесь, по его словам, лучше всего ловилась на пескаря. щука. А вечером
мы, возглавляемые братом, ходили под кручу ловить раков. Один из нас держал
горящую над водой лучину или свечу, а другой высматривал выползающего на свет
рака и выхватывал его из воды.
Нередко в теплый
тихий вечер на берегу речки загорался костер, ярко освещавший наши мальчишеские
русые головы. На костре мы жарили раков. Не обходилось и тут без песни. Пели «Слети
к нам, теплый вечер» или «Ты взойди, взойди, солнце красное». Помню, как в один
из таких вечеров у костра брат говорил о только что прочитанном рассказе
Горького «Макар Чудра». Очевидно, обстановка у костра вызывала ассоциацию с
картиной (у костра), описанной в этом рассказе.
Такие летние
вечера на берегу родной речушки навсегда останутся в моей памяти, как
неповторимая романтика детских лет, связанная со светлым образом дорогого
брата.
Из спортивных игр Николай
более всего увлекался городками. Перед домом он отвел площадку для городков и
был организатором этой игры.
Не могу пройти
мимо еще одной черты в поведении брата – это его неравнодушие к лошади. Никогда
он не проходил мимо лошади, остановится около нее, полюбуется ее станом,
погладит по шее, посмотрит, как она щиплет траву. Нередко он уходил в ночное,
лишь бы побыть среди коней. Кататься верхом научился рано и старался не
пропустить любую возможность сесть на лошадь и пролететь стрелой по селу или
полю. Такая страсть к лошади осталась у брата на всю жизнь. Помню, уже после
гражданской войны брат с товарищем верхом на лошадях заехали домой (это было,
кажется, [связано] с передвижением части). На другой день, утром, еще не успев
хорошо отдохнуть, он пошел в поле за клевером. А когда задавал своей лошади
корму, сказал мне: « Вот это животное дорого мне вдвойне: прежде всего это
лошадь, а лошадь я люблю , а потом вместе с нею я разделял свою судьбу, не раз
был с нею в смертельной опасности в схватках с белобандитами».
В летнюю страду, которую
составлял для нас сенокос*, разные развлечения
– рыбная ловля, игры – отодвигались на второй план или вовсе прекращались. Брат
с четырнадцати лет научился косить траву и с наслаждением выполнял эту работу.
Я обыкновенно носил на покос питьевую воду. И вот, бывало, сижу на пригорке и
смотрю, как косит Николай, и невольно мне бросалось в глаза, как он энергично
размахивал косой, и его красивая фигура при этом становилась все более ловкой и
подтянутой. А когда начинался очередной перерыв для перекура, то прежде всего Николай
громко на весь луг кричал: «Ну, что же, ребята, споем!». Молодежь бросала косы,
становилась вокруг, и брат, махнув рукой, начинал: «Я пойду, пойду косить во
зеленый луг». Потом переходил, конечно, на свою любимую «По диким степям
Забайкалья». Сенокос в нашей семье являлся как бы проверкой дисциплины и
спаянности нас – шести[i]
сыновей матери-учительницы, отличавшейся любовью к порядку во всех домашних
делах и в школе, требовательностью к беспрекословному выполнению сыновьями
своих посильных обязанностей.
Николай очень
любил и уважал мать, всегда старался выполнять ее указания. А в таких делах,
как сенокос, он, как старший брат[ii],
был от матери доверенным лицом, несшим определенную ответственность за
отношение к работе младших братьев.
Впоследствии, уже
будучи командиром, Николай говорил, что навсегда останется благодарным матери
за то, что она с ранних лет приучила его к труду, дисциплине, выработала в нем
закалку преодолевать трудности на жизненном пути.
Но раз в жизни
брат ослушался матери. В начале 1918 г. наша многочисленная семья осталась без
хлеба, и брат, по настоянию матери, поехал куда-то на юг за хлебом и не
возвратился. Он вступил там добровольно в ряды Красной Армии.
Оставаясь любящим
сыном своей матери, он пошел на призыв другой матери, матери-родины, Советской
республики, славным гражданином которой он оставался до последнего удара
сердца.
С. Пухов
г. Малоярославец Сентябрь
1961 г.