Товарища Пухова я знал не только по Отечественной войне. Знал я его с 1927 по 1929 годы, когда он командовал 34 полком 12-й им. Сибревкома дивизии в городе Татарске Омской области^**. Не прав маршал Баграмян, он пишет в своей книге («Так началась война») на странице 313: «до войны ничем не заметен»[i]. Просто, он не знал т. Пухова в довоенное время.

Т[ов.] Пухов уже тогда выделялся своими отличными командирскими качествами, он служил примером для многих младших и равных с ним командиров. Он был всегда опрятно одет, хотя в те годы особенно щегольнуть было нечем. Тактичен и вежлив обращении, прост и доступен для всех. Умело учил подчиненных, был требователен не только к ним, но и к себе. Его распоряжения и приказы всегда были обдуманными и с ориентацией на выполнение их. О невыполнении его требований никто не мог допустить и мысли. Не случайно, он с полка был переведен преподавателем тактики в Академию им. Фрунзе.

В войну мне довелось воевать с ним вместе с конца 1941 года до послевоенного времени, до половины 1947 года. До ухода его на 8-ю мех[анизированную] армию в гор. Житомир.

Вот, кратко, о действиях Николая Павловича в войну, как замечательного полководца. То же невозмутимое спокойствие, какой бы трудной не создалась обстановка, он своим спокойствием воодушевлял всех, а неуверенных в успехе той или иной боевой операции строго, но тактично ставил на свое место. Его спокойствие было всегда обосновано разведданными и имело материальные и тактические доказательства.

Всю войну он пользовался уставами, увязывал требования их с местностью и обстановкой, ориентировал на это штаб армии и командиров соединений и частей. Он очень много уделял внимания обучению войск армии, особенно в обороне. Запасный полк и курсы младших лейтенантов держал всегда в высоком учебном напряжении, зачастую офицеры этих частей просились в линейные части, считая, что там будет спокойнее. Требовал, чтобы учили тому, что необходимо на войне.

Весной 1942 года, когда война потребовала отказаться от групповой тактики подразделений в бою, он вызвал своего заместителя генерал-лейтенанта Глухова и меня, и приказал составить свой боевой устав. Ибо, как он говорил: «Видимо, нескоро мы получим полевой устав, рожденный войной. Напишите его кратко, опишите предбоевые и боевые порядки подразделений от отделения до батальона включительно. Нарисуйте условными знаками все строи и порядки, команды и исполнение их». Это было быстро исполнено, размножено и разослано, с его утверждением, в войска. Войска армии обучались по этому Пуховскому уставу до получения полевых уставов в начале 1943 года.

Перед большинством наступательных операций он проводил сборы командиров соединений, частей и подразделений. Это способствовало управлению войсками и успеху операции.

Врачей-хирургов всегда ориентировал на то, чтобы как можно меньше делать ампутаций: трудно, но лечите, меньше делайте калек.

Когда Пухов делал разбор боевой операции или делал доклад на ту или иную военную тему, всегда вдумчиво готовился, говорил кратко, ясно и доходчиво - каждое слово хоть записывай.

Очень внимательно выслушивал доклады н[ачальни]ков служб, никогда не перебивал, - иной н[ачальни]к иногда деловой и говорит дело, но речь его настолько несвязная, даже слушать нудно, - он терпеливо все выслушает и не унизит человека, а наоборот скажет: спасибо вам за такой хороший доклад. Наследующий день готовились еще лучше.

На партийных собраниях он вел себя как рядовой коммунист, внимательно прислушивался к выступлению товарищей, сам себя не возвышал. К отделу боевой подготовки штаба армии предъявлял настолько высокие требования, что если другие н[ачальни]ки отделов были с начала войны и до конца одни и те же, то н[ачальни]ков отдела боевой подготовки за войну переменилось пять человек. Полковник Шапошников был снят за высокомерное поведение в войсках и за безынициативность. Полковник Поручиков, окончивший Академию им. Фрунзе, был снят за бездеятельность и трусость. Они были отправлены им в офицерский резерв фронта. Полковники Синявский и Карташов, как не справившиеся, были отправлены в нижестоящие соединения. Полковник Горбунов, хорошо подготовленный, настолько был высокомерен, что считал командиров корпусов и дивизий неучами. Он был Пуховым с треском удален.

Как только получили боевые уставы в начале 1943 года, т. Пухов приказал на охран[ном] батальоне [организовать] показные занятия по тактике по группам, со всеми отделами штаба армии, – отделение, взвод, рота, - чтобы офицеры. выезжая в войска, разбирались в новшествах тактики и могли бы участвовать на занятиях и в боевой обстановке. А одно занятие с офицерами штаба армии приказал провести по теме «Рота в наступательном бою на полевую оборону противника с участием артиллерии и при поддержке танков», с применением боевых снарядов, патронов и гранат. Это было проведено в райцентре Верба^* Ровенской обл[асти] в 1944 году под общим руководством теперь уже покойного генерала армии Г.К. Маландина, который был тогда н[ачальни]ком штаба армии.

Все решения, относящиеся к тому или иному бою, Пухов всегда согласовывал с н[ачальни]ком штаба и членом Военного Совета армии М.А. Козловым. Были споры, Маландин теоретически подготовлен был выше Пухова, он был профессор военных наук, иногда не соглашался с Пуховым, но Пухов глубоко продуманно и настойчиво настаивал на своем решении. Маландин говорил: «Вы – командующий, вы выслушали наше мнение, а теперь - ваш приказ, и мы выполняем». Впоследствии они ему говорили: «Да, вы были правы», он же скажет: «При вашей ориентации».

А вот интересный эпизод в боевой обстановке, о котором все говорили: чисто полководческий поступок т. Пухова. Это было в обороне, в мае 1944 года, между Бродами и Радзивилловым – ныне Червоноармейск[ii]. Пухов, с группой офицеров штаба армии, крайне необходимых в таких случаях, – лишних и любителей он терпеть не мог, - был в окопах переднего края, вдруг из лесочка вышли три танка немцев, их цель была вызвать на себя арт[иллерийский] огонь и, таким образом, установить наши арт. позиции. Т[ов]. Пухов говорит: «Три танка вышли», а один полковник, зам. комдива говорит: «Пять танков, чуть левее еще два». «Три танка вышло», - говорит Николай Павлович. «Нет, вы, видимо не видите, там, кажется, еще три. Так что уже шесть». Три танка появилось, Пухов дает понять, что он их видит, но не хочет [пре]увеличивать опасность. Пухов говорит: «Уберите этого помощника. Мне он не нужен». А потом командующему артиллерией говорит: «А ну, научите немцев, как надо вести разведку наших арт. позиций». Танки были на расстоянии 700-800 метров. Четкий и резкий залп нашей артиллерии [был произведен] с нескольких точек, так что нельзя было понять, откуда был огонь. И вдруг, один танк загорелся, а два, с подбитыми гусеницами, завертелись на месте. Николай Павлович и говорит: «А ну, пошлите этого помощника, пусть посчитает, сколько там танков». Долго после этого склоняли эти его слова, - «Три танка вышли», - о том, что Пухов не любил, когда к нему пристраивались при выезде на передний край обороны те, кого он не приглашал.

Был такой случай на Сандомирском плацдарме в 1944 году у селения Ивониско[iii]. Пухов взял с собой трех офицеров штаба, которых считал нужными, откуда ни возьмися, появились комиссар разведотдела штарма подполковник Рыбаков, смелый, хороший и боевой товарищ. Пухов заметил и спрашивает: «А вы, т. Рыбаков, почему тут?». Он говорит: «Поближе к вам, тов. командующий». «Значит, помогать прибыл? Так вот, видишь, высота, примерно в трех км западнее от нас? Не вижу, что там, за ней, сходи, посмотри и доложи мне». Сплошной обороны ни у немцев, ни у нас еще не было, и Рыбаков пошел сам в разведку, к вечеру прибыл и доложил Пухову, что он там обнаружил. После этого любителей [присутствовать] там, где существует опасность, не стало.

Находясь в зарубежных государствах, Пухов настаивал и ориентировал всех по братски относиться к мирному населению. О том, что Пухов много уделял внимания обучению войск приведу отзыв к[оманди]ра 117 гв. с.д. генерала Волковича (он старикует в [г.] Борисове БССР). – Прибыл он с дивизией на Бродскую оборону в мае 1944 г., говорит: «Идем маршем и думаем: придем в 13-ю армию и, как новичков, пошлют нас в самое опасное место, и быстро мы снова уйдем на переформирование». Но тут нас встретили опытные офицеры штарма и Воен[ный] совет во главе с командующим, проверили, на что мы способны и оставили во втором эшелоне для обучения. Потом собрали в селе Батков всех к[оманди]ров дивизии, предложили мне сделать доклад, где и как дивизия воевала, так нас приняли в свою боевую семью в 13-й армии. Для офицеров дивизии 13-я армия была академией, а для сержантов и солдат – боевой школой.

Кончилась война. Войска армии находились в Чехословакии, оттуда Пухов, член Военного Совета генерал-лейтенант козлов с лучшими воинами убыли на Парад Победы. По возвращению с парада, они делились своими впечатлениями о параде. На собрании офицеров штаба армии Пухов говорил: «Нас с Марк-Александровичем спрашивали в Москве, как это вам удалось, что вы всю войну вместе? Ну, мы сказали так: у нас хороший штаб и нам легко было работать».

Вскорости армия была передислоцирована в западную Украину, со штабом в Ровно. Теперь началась мирная жизнь и учеба войск. Многие командиры частей и подразделений хорошо воевали, но понятия не имели о гарнизонной службе и жизни. Пухову жел[езная] дор[ога] предоставила салон-вагон и он за всю осень 1945 года объездил все соединения и части, уча и устраивая их на зиму, организовывая учебу войск в мирных условиях. Бывало, скажет: «Позвоните в такой-то корпус и скажите, что мы завтра будем поверять такую-то дивизию. Понимаете ли, приехать неожиданно – недостатков будет много, а когда они будут знать о нашем приезде, они многое сделают, а мы увидим, на что они способны и, конечно, еще им подскажем, и дело будет идти куда лучше».

Стиль его работы в войсках: как можно больше оказать помощи в учебе и быте. Бывало, скажет: «Результаты вашей работы доложите мне в 17 часов, а подведение итогов будет в 18». При докладах офицеров, работающих с ним, он внимательно выслушивает, но ничего не записывает, но скажет: «Если я спрошу, кто это и что это, или у кого произошло, или сделано хорошо или плохо, вы мне подскажите». У кого оказалось что-то хорошее, он скажет на разборе: «Спасибо вам, товарищ, учите и ваших подчиненных работать так же». А если у кого-либо что-то плохо, он: «Как же так, вы же способны на большее, постарайтесь исправить это, а то получается не солидно <…>^*.

Особенно [он] уважал тех воинов, которые, по тем или иным причинам, выбывали из армии, но потом снова возвращались в армию. Он говорил: «Это для меня лучшая награда, значит, мы действуем правильно, коли к нам тяготеют, несмотря на то, что приходится бывать чрезмерно строгим».

Осенью 1945 года вызывает Пухов меня и п[олковни]ка Лифаря А.В. из оперотдела и говорит: «Завтра в 5.00 приходите ко мне на квартиру и поедем в Изяслав, там о том.что мы приедем уже знают». Прибываем в 5 часов, он только что кончил завтракать. Он спрашивает нас: «Вы завтракали?». Отвечаем: «Нет». – Столовая открывается в 7 часов, а семьи наши, ни у него, ни у нас, еще не приехали. Он пригласил нас к своему скромному завтраку, - рагу с гречневой кашей и чай с булкой и маслом, - в то время это уже деликатес был. До ст. Здолбуново доехали машиной, а дальше – в салон-вагоне.

И вот, на ст. Шепетовка подходит к нам подп[олковни]к Уманский. Пухов был в вагоне. Увидел нас, оживленно и с радостью подошел к нам со словами: «У! Сколько у вас орденов и медалей (тогда их носили постоянно)! Этот Уманский прибыл в опер[ативный] отдел нашего штаба в конце 1942 года в звании майора, хорошо работал, показал себя способным, и в Касторненскую наступательную операцию в январе 1943 г. он был награжден орденом Красной звезды. И тут же был послан в шестимесячную академию в Ташкент. В Касторненской операции было очень много трофеев: голландские сыры и шоколады, итальянские шпроты и сардины, французские ромы и коньяки, все это было эшелонами. Пухов и Козлов послали с Уманским небольшие посылки своим семьям в Москву. Но Уманский в Москву не заехал, а увез эти посылки в Ташкент, и больше в нашу армию не вернулся. После войны тыл армии выдавал нам всем, - офицерам штаба, - небольшие посылки: мануфактура, крой на сапоги и кое-что по мелочи. Стоило это старыми деньгами 300 руб[лей]. Уманский узнал об этом и просит нас провести его к Пухову, чтобы попросить у него посылку. Заходим в вагон, он – в восторге, обращается к Пухову: «Тов[арищ] командующий, я был рад за ваши успехи, читал их в сводках». Пухов говорит: «А, т[оварищ] Уманский! Где вы сейчас служите?». – «В железнодорожных войсках Киевской ж[елезной] д[ороги]». – «А как же вы не вернулись к нам после учебы? Вот т[оварищ] Лифарь учился и по окончании учебы прибыл к нам, т[оварищ] Токман после ранения вылечился и тоже прибыл к нам в 13-ю армию». Уманский говорит: «Я так старался, я так добивался, но не удалось». Пухов говорит нам: «Т[оварищ] Токман и т[оварищ] Лифарь, выйдите на воздух, погуляйте». Мы вышли. Минут через 15 Уманский выскочил из вагона, - холодный пот с него льется, - и не попрощавшись с нами исчез, как не был. Заходим в вагон, Пухов ни словом не обмолвился о нем, ну, а нам спрашивать совершенно неудобно. Так это и осталось тайной, но мы догадывались в чем дело.

24.IV.72 г.

г. Ровно

Токман Михаил Трофимович^[iv]