КАРТИНКИ  ПРОШЛОГО

(тысяча девятьсот семнадцатый год)

В ТЫЛУ

В начале марта крепкие морозы сменились оттепелью и вьюгами. По казармам Н-ского запасного полка заползали* слухи о том, что в Питере что-то неладно.

 В перерыве между занятиями молодые прапорщики не зубоскалили, как прежде, с солдатами, а жались кучкой, боясь солдатских вопросов.  Вчера командир 7-й роты приехал мрачный от командира полка, не сделал обычных разносов собравшимся младшим офицерам, а лишь многозначительно сказал: «Кажется, стряслось нечто ужасное, г.г. [господа] офицеры, будьте готовы к худшему, обстановка еще неясна, от определенных ответов солдатам воздержаться».

            Только старый фельдфебель Назаренко привычными окриками старался поддержать внутренний порядок.

Ночью, когда самыми большими начальниками становились полусонные дежурный и дневальный, взбаламучивалась казарма. Большая куча* раздетых людей облепила солдата Строева – питерского рабочего.

            И раньше после ночного отбоя любил Строев почитать своим  соседям по парам. У него всегда водились запретные для казармы газеты и книжки.

–  ... Крышка, ребята, царю и министрам пришла ... офицеры скрывают.

Эхом отдается по казарме голос Строева.

– А как же с войной? Кто править будет? –  наперебой сыпятся вопросы.

            Носится вьюжный ветер, буравя прогнившие стены казармы, а внутри на грязных нарах забитая муштрой «деревня» с рабо­чим Строевым все смелей и смелей перебирает выношенные под cерой  шинелью свои солдатские вопросы.

            Не спалось в эту ночь и прапорщику 7-й роты Прахову. Вечером знакомый адъютант по секрету рассказал о шифровке-телеграмме из штаба округа, которой предлагалось «до особого распоряжения» сведения о свержении царя не распространять. Ворочаясь на неудобной походной кровати, прапорщик Прахов  перебирал впечатления прошлых дней. Про себя перечитывал последнее письмо матери – сельской учительницы о том, как стонет деревня под ярмом войны. Потом вспомнился прапорщик  Стругов, недавно еще весело рассказывавший в компании подвыпивших офицеров о том, кок он «в назидание» взводу заставил провинившегося солдата Мухамеджанова стоять на улице с комом снега на голове «пока не растает». В мыслях прапор­щика переплеталось много всяких вопросов окружающей жизни, а рядом на стуле мерцала золотая звездочка погона небрежно брошенной гимнастерки.

            Вьюга трепала обрывки железа на крыше, мешая прапорщику Прахову додумать до конца назойливые вопросы темной мартов­ской ночи.

*  *  *

Уставшая за ночь вьюга утихла. Сквозь редкие облака проглядывало весеннее солнце, упираясь лучами в замызганные стены солдатской казармы. Утром, как всегда, 7-я рота строи­лась на занятия. Вдруг из-за угла пара серых вынесла сани командира полка. Привычная команда «Смирно, равнение на пра­во!». На обычно грозном полковничьем лице деланная улыбка и не слышанное никогда «Здравствуйте, граждане солдаты!». Много говорил потом полковник о «долге перед свободной родиной», «доблестных союзниках» и «войне до победного конца»... А вы­тянутый в нитку фронт шинельной деревни незаметно косил в сторону правофлангового 2-го взвода солдата Строева, ища в нем перевода полковничьей речи на язык ночных разговоров.

Не ладились в этот день занятия у прапорщика Прахова. Перерывы затягивались больше обыкновенного. Раскуривая, солдаты осаждали вопросами о войне и земле.  Наружу просилось правдивое слово, но в ушах звенела еще «победная» речь командире полка, и два просвета полковничьего погона рябили в глазах, управляя языком прапорщика Прахова.

НА  ФРОНТ

            Красные плакаты с белыми лозунгами облепили станцию. Словно вся кровь из-под Карпат, Варшавы, Двинска и Риги про­сочилась и испачкала вокзальные стены, а по ней чья-то холе­ная рука вывела: «За учредительное собрание»,  «Умрем за свободу!».

            И плакаты, и речи провожавших надоедливо твердили одни и те же слова, хмуря лица солдат построенной на перроне маршевой роты. Наконец, команда «по вагонам» прекратила «торжественные» проводы.

            Версту за верстой отстукивали колеса поезда, разрезая ленты позеленевших полей и лесов. Унылая солдатская песня неслась из теплушек, переплетаясь со свистом ветра. Песня цеплялась за классный офицерский вагон. С грустью вслушивался в нее командир маршевой роты прапорщик Прахов, вспоми­ная вокзальные речи и солдата Строева, арестованного за «вредную агитацию» перед отправкой роты.

*  *  *

            Высадились на полуразрушенной станции. Жадными птицами кружились в воздухе немецкие аэропланы. Сгорбившись под ранцами, угрюмо шагала на передовые [позиции]  маршевая рота.

Повсюду на пути война положила свой знак. Глубокими воронками взбороздили поле снаряды. Беспомощными былинками повалились деревья. Тысячами ног вытоптана зазеленевшая трава. В паутине колючей проволоки запуталась опустошенная земля. Кругом все поломано, изрыто, исхожено, смято, загажено... Стройно стоят лишь одинокие, наспех сколоченные солдатские кресты. Неразборчивой рукой выведено на одних " Здесь за веру, царя и отечество погиб рядовой Н-ского полка”, а на других – новеньких – "За народную власть и учредительное собрание тут убит стрелок"...

            Ломая строй, липла глазами к крестам маршевая рота. Тяжелей становились ранцы, ненужной на плечах болталась винтовка.

            Впереди шел прапорщик Прахов, медля с привалом. Хотелось скорей пройти неприятное поле.

НА ФРОНТЕ

            На берегах извилистой реки притаились окопы «наши» и «их». Жаркое солнце наделяло щедрым теплом. Под козырьками траншей с тяжелою думой сидели солдаты. «Непобедимая» царская армия перестала жить, февральская – новая – искала жизни. Две правды стучались в бойницы: одна своя, «окопная»*, зва­ла к братанью, другая – «народных» министров кричала о сла­ве России, о верных союзниках. Мутились умы, но солдатам была милее «окопная правда»[i].

            С неспокойными лицами бродили по окопным рвам офицеры. Отбыв нудный наряд по поверке постов, часто собирались в просторной землянке командира батальона. Водкой и картами разгонялась там скука безделья, в пьяных спорах лезли наружу затаенные мысли о гибели армии, о крахе «великой России».

Забившись в дальний угол, молча слушал эти шумные спо­ры командир 1-й роты прапорщик Прахов.

*  *  *

            Среди горелого леса разбросался* бивак выведенного в ре­зерв полка. Напоминая об отдыхе, болтается на деревьях выстиранное в грязной речонке белье. Ветерок лениво перебирает уцелевшие от пожара листья, донося издалека надоевший звук канонады.

            Еще  с раннего утра разнесся слух о том, что сегодня собирается митинг. На ходу облизывая ложки и засовывая их за голенища, спешат пообедавшие солдаты к ближайшей поляне.

            Первым говорил седоусый, с орденами по всей груди, командир полка. Заметно подготавливая слушателей к чему-то самому главному, непривычным для митинга языком выжимал полковник хорошо знакомые модные лозунги, а потом, словно обрадовав­шись, развернул вытащенную из кармана новенького кителя бума­гу и зычным голосом зачитал приказ: «Наступать… выгнать с земель свободной России врага». Аплодировали офицеры и «комитетчики»[ii], молча посматривали в землю бойцы. А к столу с побагровевшим лицом пробирался никому не знакомый солдат.

            «Я делегат соседнего полка»,  – начал он, не обращая внимания на недоуменные лица командира полка и сидевших в президиуме, – «наш полк прислал меня передать вам, товарищи, о том, что он на вчерашнем своем митинге постановил от наступления воздержаться.  Вам приказывают очистить землю от немцев для того, чтобы на нее вернулся русский помещик».

            Призывавшие к наступлению ораторы потом все смелей и смелей перебивались криками: «Не пойдем, соседний полк поддержим».

            Митинг разошелся. Одиноко шагали по усеянной окурками и плевками поляне полковник и председатель комитета, унося с собой заготовленную, но не принятую резолюцию.

Вечером прапорщик Прахов читал записку полкового адъютан­та: «Завтра нa позиции список солдат вашей роты, кричавших на митинге против наступления, прислать в штаб полка». Перебрал Прахов знакомые лица,  многих вспомнил и на обороте адъютант­ской бумажки написал: «Случайно вдали от своей роты на митинге сидел, не сумел проследить».

На рассвете длинной кишкой тянулся полк на позиции, позади другой кишкой – поменьше – продвигался  «ударный батальон  образцовой дивизии».

На ходу взволнованный фельдфебель докладывал прапорщику Прахову о том, что за ночь из роты дезертировало пять человек.

*  *  *

            Август отметил желтизной листья деревьев и траву, вырисовывая ярче ломаную окопную линию. Под шинели стал быстрее забираться ночной холодок. Проредило роты захлебнувшееся наступление. Окопы стали пустынней и от этого казались длиннее. Уехали в запасные полки делегации за пополнением, но обратно чаще привозили резолюции и всегда слухи о том, что тыл больше не желает фронта.

            Словно достреливая последние патроны и снаряды, редко щелкали  винтовки и бухали орудия. Из остатних* сил тянула  Россия лямку войны.

            Мало осталось в полку и офицеров. Многие в последнем  наступлении расплатились жизнью под знаменами воинственного "временного" правительства, а еще больше под всякими предлогами старались удирать в тыл.

Прапорщик Прахов стал чаще читать солдатам «Окопную правду»[iii].

*  *  *

            Боясь пропустить врага, ночную темь сверлили сторожевые посты. Изредка пучками света сыпала взвивавшаяся ракета. Как будто бы спросонья кое-где небольшой очередью трещал пулемет.  Обычная ночь,  похожая на вчерашнюю, пробиралась к рассвету.

            И вдруг часто завыли над головой снаря­ды. Разбушевавшийся огневой вал сеял осколки, пахал землю воронками, разносил блиндажи и окопы, заглушая стоны и крики. Слышнее других только крик «Га-зы![iv]». В животном страхе жались в кучи плохо управляемые люди. В побледневшем рассвете совсем близко показались штыки и каски.

            Выгоняемые огнем и штыками нестройной толпой покидали русские части окопы. Безудержно все неслось на восток, покрываясь облакам пыли. Дорогу преградил застрявший автомобиль и около него командир дивизии. Генерал не приказывал, а просил: «Братцы, угроза столице, свободе». Из проходивших [мимо]  рот и батарей никто не остановился вытащить генеральский автомобиль. Шли до тех пор, пока перестали догонять немцы.

            В ближайшем от фронта лазарете выздоравливал после отравления газами прапорщик Прахов. Рядом у койки на белом больничном столике лежала пахнувшая свежей типографской краской анкета с надписью в углу: «Командарм приказал для подготовки доклада правительству всем г.г. офицерам, участвовавшим в последней операции[v], сообщить свое мнение о причинах ее неуспеха». Немного подумал прапорщик Прахов над анкетой и написал: «В ротах мало солдат и нет ни одной идеи, зовущей на смерть».

*  *  *

            Умывая землю от крови недавних боев, круглые сутки лил дождь. На новом месте, только много восточней прежнего, опять зарывалась в землю остановившаяся армия.

То и дело читались приказы и воззвания часто менявшихся главковерхов, комфронтов и командармов. Особенно назойливо в глаза лезло специально размноженное с портретом бравого военного вверху «Я, генерал Корнилов[vi], сын казака-крестьянина… Клянусь довести народ путем победы над врагом до учредительного собрания». А за ним вслед и тоже с портретом[vii], только без генеральского мундира, другое – «Восставший на власть временного правительства бывший верховный главнокомандующий…взял полки с фронта, отправил против Петрограда…Я, ваш министр, уверен, что без страха и до конца исполните свой воинский долг».

            А солдатам хотелось скорей отряхнуться от генеральских воззваний и липкой окопной грязи.

От каждого нового дня войны все больше и больше чужими становились солдат и офицер. Не сближал уже общий грязный окоп. Это особенно почувствовал прапорщик Прахов, попав после возвращения из госпиталя в другой, незнакомый батальон. Чувствовал и понимал, что очень мало сделал для того, чтобы было иначе.

*  *  *

            Прощальными перед зимой лучами заглядывало солнце в щели окопов, будя еще больше у их обитателей желание жить. И вдруг справа, с участка соседнего полка, понеслось какое-то необычное, без стрельбы, «Ура!». Все громче и громче катилось по окопам «Ура!»… Мир!» а на брустверах то там, то здесь надетые на штык белые платки.

Выяснилось все, когда прочитали «Всем полковым, дивизионным комитетам, солдатам, матросам… Пусть полки, стоящие на позициях, выбирают тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем… Именем правительства Российской республики… Ленин»[viii]. Так докатился до окопов Великий Октябрь и залил их невиданной радостью.

Волна радости захлестнула и прапорщика Прахова. Понимал прапорщик Прахов, что этот долгожданный приказ солдаты выполнят и уж никому не позволят его отменить.

ДОМОЙ

            Декабрьский морозный день. С раннего утра длинный товарный поезд до отказа наполнен людьми. Прибывавшие потом захватывали места на буферах, смельчаки лезли на крышу. Втискивались всюду, даже не спрашивая, куда предназначен состав. Всякий считал, что после окопов должен быть обязательно заслуженный поезд, а потом родные места и семья.

Только поздней ночью, пыхтя дымом сырых дров, весь облепленный серыми пятнами,  тронулся поезд.

            В душных, битком набитых вагонах, обмораживаясь на крышах, бывшая российская армия неудержимым потоком растекалась по новой Советской земле.

            Притиснутый к нарам последнего вагона уехал с фронта и бывший прапорщик Прахов. Рядом, прикрывая собой новенький, еще офицерский чемодан, скорчившись, сидел бывший поручик. Под стук колес и шум вагона тихонько рассказывал поручик о том, что едет на Дон, воскресивший былое царской армии. Рассказывал и звал туда же Прахова.

            На первой большой остановке с помощью знакомых по полку солдат в соседнем вагоне нашел себе место Прахов, уйдя от назойливых советов поручика.

НОВАЯ АРМИЯ

            Только через трое суток дотащился до Москвы поезд. В затасканных шинелях, разорванных ботинках с котомками и узлами, пробираясь на другие вокзалы, брели по улицам толпы солдат ненужной уже армии. А навстречу им и в штатской, и в военной одежде, но стройными колоннами попадались команды родившейся на баррикадах гвардии[ix]. У каждого винтовка и туго набитая через плечо лента патронов, а на лице решимость расстрелять, если понадобится, длинную ленту до конца.

            Удивленными глазами всматривался в стройные отряды по-разному одетых людей и бывший прапорщик Прахов. Глядел и впервые ясно представил себе, какая общая цель и единая воля сколачивали эти отряды.

            С приливом какой-то новой бодрости зашагал Прахов на Курский вокзал.

НОВЫЙ ФРОНТ

            На всех путях узловой станции составы. Ползут на юг длинные эшелоны с плакатами «За власть Советов», «Добьем контрреволюцию». А на север – санитарные поезда с ранеными и другие, набитые разношерстными людьми и мешками. Каждый южный поезд приносил слухи о том, что бои уже близко, в нескольких перегонах.

            В тупиках вереницы теплушек. На стенках некоторых из них мелом написано «Штаб Н-ской завесы»… «Штаб отрядов по борьбе с белогвардейцами».

            С юга ползли тревожные вести, а в ответ на них на ходу, на колесах, с боевой спешкой рождались все новые и новые отряды. По вагону стелилась синева дыма от печки и табаку. За столом в кожаной куртке, с давно небритым лицом –  начальник штаба по формированию отрядов, а перед ним, по привычке вытянувшись, стоял бывший прапорщик Прахов. «В отряд подождите, поработайте пока при штабе, присмотримся, а вы ознакомитесь», –  говорил начальник штаба Прахову,  бегая глазами по его заявлению о приеме в отряд.

б/м  б/д